?

Log in

No account? Create an account
mark-nedoumenie

marik5

почётный поклонник морского флота

Травля за всё (6)
viva Honduras libre
marik5

Постоянное место для писем и газет. По убыванию приоритетности: море любое, словесность изящная, шпеёны, политика.
Заодно вот ссылки на
судовой журнал,
журнал командора М.,
журнал Дмитрия Савинса,
кино про него: смотреть или скачать,
расшифровки всех судов по делу Arctic Sea,
сайт поклонников АВС,
уголок конспиролога.

Как посылают репортёров
mark-nedoumenie
marik5

(мелкие воспоминания о Надежде Чайковой)

Слава Тенгри, что нынешних ребят просто застрелили. Надежду перед смертью мучили несколько дней.
Мне вдруг резко вспомнилось странное обращение с ней в "Экспресс-Хронике, а потом в "Общей газете". Но сначала - откуда дровишки.


0.

Я как-то провела ночь у неё дома, мы в складчину собирали передачу в изолятор для нашего друга Рамзана Музаева. Мы обе с ним много общались, и арестовывали его при мне: пришла в очередной раз в его Чечен-Пресс (это было первое агентство с таким названием, позже их расплодилось похожих), а его выводят в наручниках. Меня не схватили, только допросили под видеокамеру. Далеко в стороне там стоял Андрей Миронов, тоже ныне покойный, соваться в это пекло не стал.

Надежда попросила меня потом (нашла меня через знакомых) помочь с передачей одежды и еды. Помню роскошный белый свитер её мужа-сирийца, который она положила в передачу.
Меня поразил её образ жизни. Муж был в отъезде, под ногами болтался совсем маленький Дениска. Пока мы делали какие-то дела и разговаривали, в духовке пеклась целая курица - это была еда Дениске на весь день, пока мама репортёрствует. Присматривать за ним пришла соседская девочка лет десяти.
В свободное от работы время Надежда училась в одном институте и учила арабский язык в другом.


1. Исчезнувшее интервью

Я работала у Александра Подрабинека дежурной по редакции "Экспресс-Хроники". Моей обязанностью было принимать на магнитофон устные сообщения репортёров из разных мест - из Крыма там, Сухуми, потом расшифровывать их и составлять ленту новостей за день.

Надежда уехала в воюющую Ичкерию. Через два-три дня позвонила в редакцию и надиктовала мне интервью с Джохаром Дудаевым. Это не была запись его голоса, это был текст, который сама Надежда написала на бумаге и прочитала.
Запись заняла одну сторону кассеты - полчаса. Я сразу бросилась её расшифровывать.
Набила примерно половину, когда пришёл Подрабинек.
Он велел мне прекратить эту работу и забрал кассету.
Больше я этой кассеты не видела. Ни о каком интервью нигде не было и речи.
Видела ли после этого саму Надежду - не помню.


2. Её последний материал

Последним местом работы Надежды была "Общая газета" (Егора Яковлева). Её корреспондентом она и ушла в последний поход - пыталась под видом чеченки-беженки пройти, кажется, в Чернокозово. Из этого похода она уже не сумела ничего передать.

Но уже после её гибели вышел огромный материал за её подписью - кажется, три полосы А2. Назывался он "Как поссорился..." (кажется, Джохар Мусаевич с кем-то из своих соратников). Эту статью нетрудно найти.
После такого материала никто бы её больше в Ичкерию не впустил.
Писали (то ли в сопроводительной колонке к самой этой повести, то ли кто-то из её друзей-журналистов), что в редакционном столе Надежды лежали гранки этого материала с ручными правками Анны Политковской. Анна курировала Надежду в "Общей газете".

Мучили и застрелили Надежду какие-то чеченские военные.



(no subject)
mark-pechal
marik5
Что в ЖЖ изменилось - пока не поняла. Подписала новое соглашение не глядя, как и старое. Надеюсь, если что, предупредят. А нет, так бог дал - бог взял.
В сайты на Народе было больше труда вложено, вот это был удар.
А здесь всё равно давние картинки пропали, без них это не журнал.

Новый сайт Олега Греченевского
viva Honduras libre
marik5
http://grechenevsky.com/html/sources/index.html

Доклад как зеркало русской журналистики
viva Honduras libre
marik5
Из доклада Ильи Яшина "Угроза национальной безопасности":

====«Новая газета» официально заявила, что считает Рамзана Кадырова подозреваемым в организации покушения на Политковскую, мотивом которого могла стать месть за ее критику в адрес чеченских властей.

Расследование убийства действительно привело сыщиков в окружение Рамзана Кадырова. «Нам известно, что Кадыров в курсе того, кто совершил убийство», — заявил в феврале 2007 года обозреватель «Новой газеты» Вячеслав Измайлов, сотрудничавший со следственной группой.

Важным свидетелем по делу об убийстве Политковской мог стать бывший охранник Ахмата Кадырова командир батальона «Горец» Мовлади Байсаров. О своем намерении дать показания в связи с этим делом он заявил в одном из последних интервью. «Когда я был с Ахматом Кадыровым, для нас то, что она писала, было не всегда удобно. Но все, что она говорила, это была правда», — говорил Байсаров. Встретиться со следователями он, однако, не успел — Байсаров был объявлен в розыск подконтрольными Рамзану Кадырову силовиками
и убит в Москве при задержании.====

Итого имеем две улики против Кадырова: "заявил Измайлов" и "заявил Байсаров".


Измайлов: "Нам известно, что Кадыров в курсе".
Это не улика.

Байсаров. Напомню, Политковскую убили 7 октября, Байсарова - 18 ноября.
Вот его интервью, в котором содержатся цитируемые Яшиным слова.

====-- По некоторым данным, федеральная прокуратура интересовалась вами в связи со смертью Анны Политковской.
-- Если мной интересуются, я здесь, никуда не ухожу и готов на все вопросы отвечать.
-- А у вас есть версии этого убийства?
-- Это сделал тот, кому это было интересно. Мне Политковская не мешала. Хотя когда я был с Ахматом Кадыровым, для нас то, что она писала, было не всегда удобно. Но все, что она говорила, это была правда, а я боролся за правду и никогда против нее не имел ничего. Говорят о чеченских версиях, но это очень растяжимое понятие. Пусть следствие разбирается, мы можем только предполагать.====
vremya.ru/2006/209/4/165408.html (14.11.2006, за четыре дня до убийства Байсарова)

"Пусть следствие разбирается, мы можем только предполагать" - это и есть заявление о "намерении дать показания в связи с этим делом"?

Охоту на Байсарова начали задолго до убийства Политковской - о ней писали с сентября:

====премьер Чечни Рамзан Кадыров придерживается иного мнения. Встретившись накануне с бойцами "Горца", он заявил, что за их командиром "стоят силы, пытающиеся расшатать наступивший в Чечне мир", и что Мовлади Байсаров объявлен в розыск не как свидетель (по делу о похищении людей в 2004 году. - Марик), а как преступник.====
kommersant.ru/doc/707209 (25.09.2006, за две недели до убийства Политковской)

====Несмотря на то что московские милиционеры со вчерашнего дня активно включились в розыск Мовлади Байсарова, в реальность его задержания в самом ГУВД не верят. "Байсаров находится в Москве. Мы знаем, где его искать. Однако он находится под 'крышей' ФСБ, которая его никогда не сдаст",— сказал Ъ оперативник московского УБОПа.====
kommersant.ru/doc/720712 (10.11.2006, через месяц после убийства Политковской, за неделю до убийства Байсарова)

К журналистам Байсаров, как видим, доступ нашёл.
Неужели обозреватель "Времени новостей" Иван Сухов скрыл от читателей страшную тайну об убийстве Кадыровым обозревателя "Новой газеты" Политковской?
И вместо этого вложил в его уста вот это "Мы можем только предполагать"?

Конец сюжета о "заказчике Политковской Кадырове".


Далее просто продолжение сюжета о Политковской в докладе Яшина. Может быть, там есть другие улики против Кадырова?

====Следствию в конце концов удалось привлечь к ответственности шестерых подозреваемых, каждый из которых получил тюремные сроки в 2012 и 2014 годах. Организатором убийства суд признал чеченского криминального «авторитета» Лом-Али Гайтукаева, который получил заказ на убийство от не установленного следствием лица, привлек к исполнению своих племянников братьев Махмудовых (один из которых нажал на курок), а также двух милицейских чинов, обеспечивших оперативную поддержку покушения. При этом Гайтукаев отказался назвать имя заказчика расправы над журналисткой.

Официально поиск заказчика убийства Анны Политковской продолжается до сих пор — дело выведено в отдельное производство. Фактически же силовики давно не ищут заказчика. В ноябре 2015 года руководитель следственной группы генерал-майор Петрос Гарибян ушел на пенсию и его сменил сотрудник СК РФ рангом ниже. «На сегодняшний день следственная группа по сути прекратила существование, никаких следственных действий не ведется и уголовное дело фактически приостановлено», — говорит руководитель пресс-службы «Новой газеты» Надежда Прусенкова.

Рамзан Кадыров по делу об убийстве Политковской даже не был допрошен.====

Всё, дальше следует глава "Расстрел Бориса Немцова".
На месте Рамзана Кадырова я бы тоже самостоятельно распространила такой "компромат" на себя.

(О судебном приговоре по делу Политковской я уже писала: посажены три пособника, один скорее всего не причастный и один точно не причастный, на курок ни один из них не нажимал (на курок вообще не нажимают :) ), организатор посажен ранее, но на меньший срок, другие пособники следствию и журналистам известны, но получили большую премию и защиту. Если вам некогда об этом читать, поверьте мне на слово).
(Ещё лишний раз напомню хронологию событий той осени: 13 сентября - убийство зампреда Центробанка Козлова, 7 октября - убийство Политковской, 1 ноября - отравление Литвиненко, 18 ноября - расстрел Мовлади Байсарова на Ленинском проспекте в Москве. Между всеми ними - магический интервал три недели :( ).

(no subject)
viva Honduras libre
marik5
Он не вписывался в границы
(окончание интервью со Светланой Ганнушкиной о Викторе Попкове)


    А Витя прекратил эту голодовку и поехал в Чечню. Был у меня перед этой поездкой. Согласился, что голодовка не принесла того эффекта, который ожидался. Сказал, что хочет поехать, что там можно оказывать помощь населению.

    И тут я сообразила, что поскольку мы делаем какие-то акции через своих сотрудников в Ингушетии, почему бы мне не совместить две такие хорошие цели? С одной стороны, чтобы у Вити была постоянная зарплата – наконец! Потому что никогда же ее не было, просто никогда...

    А с другой стороны – почему бы нам через такого человека с такой повышенной проходимостью (я его так называла) не осуществлять наши гуманитарные акции? Он знает, он наверняка разберется, кому нужна помощь, он к этому очень серьезно подойдет, под одну гребенку всех стричь не станет. Это тоже наша позиция: нельзя всем раздать поровну, <чтобы никто не обижался>. Пусть обижаются, но пусть получат те, кто действительно нуждается.

    Мы с ним поговорили, и он согласился у нас работать. Первый раз поехал в конце декабря 1999 года или в начале января. Сначала как волонтер, потом как член нашей организации. Несколько раз от нас ездил.

    Л.Е.: Куда он ездил?

    – Ездил по селам, раздавал там муку. У него была и своя задача – встретиться с Масхадовым.

    Л.Е.: Он эту задачу сам перед собой ставил?

    – Задачи он всегда ставил сам. Такой амбиции – руководить Витей (даже смешно!) – у меня, конечно, не было. Тем более что я понимала: это бессмысленно.

    Да, Витя был у Масхадова, Масхадов подписал некие обязательства по обращению с пленными и еще несколько документов, написанные Витей.

    Почему бы Масхадову это было не подписать? Конечно, он готов был подписать, только владел ли он ситуацией – вот вопрос. Сам Масхадов-то мог поручиться за других? Он мог говорить только о тех, кого он контролирует.

    В общем, я сыграла, наверно, отрицательную роль в судьбе Вити. Потому что у него было бы, может быть, меньше возможностей ездить в Чечню.

    Л.Е.: От вас он возил продукты?

    – Он от нас возил деньги, одежду для детей, книги, лекарства. Мы ему давали деньги в расчете на то, что его не ограбят, и его действительно ни разу не грабили.

    В декабре 2000 года была совершенно замечательная поездка. Мы связались с Министерством образования и попросили у них учебники. Они сказали, что они сами предпринимают сейчас экспедицию в Чечню. И Витю с тысячей курток детских, тысячей пар сапог детских, которые мы купили, с учебниками, которые мы получили, и не одной тысячей долларов в кармане посадили в самолет МЧС и довезли до Моздока, где Витя взял машину и все это повез в горные селения. Долго там работал и снял об этом фильм.

    Я бы фильм назвала так, как там Витю называли дети. Он – со своей седой бородой и с ласковыми глазами – раздавал детям одежду, и они для него специально выучили стишок о дедушке. Когда он уезжал из селения, они ему махали руками и кричали: <До свиданья, дедушка!>

    Оттуда он привез свои гигантские идеи о том, что нужно регулярно туда ездить, что нужно привозить туда врача, делать там диспансеризацию, потом привозить лекарства, больных детей забирать. Составил проект – он лежит у меня, этот проект, он стоит полтора миллиона долларов. И этот Витя, у которого никогда не было ни копейки, кроме того, что у каких-то частных лиц удавалось раздобыть. Подбрасывала Вика Пупко... Вот этот самый Витя, когда я сказала, что у меня будет сто тысяч долларов на его работу, по одному проекту как будто нам дают (но не дали в результате), он сказал: <Ну, хоть столько>. То есть его представление о мире было такое – ста тысяч долларов ему было мало.

    Л.Е.: Но все-таки он хотя бы частично пытался делать то же самое? Ездил с врачом...

    – Да, конечно! Он был чрезвычайно ценным в этом отношении человеком. Чрезвычайно. Если он брался за что-то, если работал в деревне – это значило, что он войдет в каждый дом. Это я очень ценила.

    Потому что бывает так: человек едет, помогает, а его потом убить хотят, потому что считают, что он несправедливо распределил помощь. Я знала, что с Витей этого не будет. Что Витя сделает так, что люди его поймут, и что он сам постарается разобраться, кому и что нужно больше всего.

    Хотя обиды, конечно, были. Потому что куртки, например, – красивые, под кожу сделаны, такие коричневые курточки, эффектно выглядевшие. А сапожки резиновые дети брать не хотели. Босой ребенок, у которого есть какая-то своя грязная куртка, – он все-таки хотел куртку, а не сапоги. И приходилось волевым решением давать ребенку не то, что он просит.

    Л.Е.: А почему вы боялись последней поездки?

    – Последней поездки – из-за этого Витиного размаха. Я боялась за Розу. Очень боялась за Розу. Потому что понимала, что русский с чеченкой – это уже другой эффект. Когда появляется Витя в своей рясе (или подряснике), когда чеченцы говорят: <Русский поп пришел к нашему мулле>, – это одно. А когда он с доктором, бывшим заместителем завгаевского министра, появляется – тогда возникают какие-то другие взаимоотношения, новые сложности...

    И там, где Витя пройдет, не обязательно пройдет женщина, не привыкшая к ходьбе с рюкзачком, к походам... У Розы Музаровой только что начала налаживаться жизнь, очень не хотелось ее срывать с места.

    Л.Е.: Он с ней в Чечне познакомился?

    – Нет, их здесь познакомила Зайнап Гашаева. И Роза с радостью согласилась. А мне было жутко жалко ее, потому что после всех невзгод она здесь нашла работу, работала в поликлинике завотделением кардиологии. И очень не хотелось, чтобы с ней что-то случилось. Я ему говорила: <Витя, мы не имеем права Розу вытаскивать из этой жизни, у нас нет на это права>. Он ответил: <Она сама решает, она самостоятельный человек>.

    Кто из нас был прав, нельзя сказать.

(no subject)
viva Honduras libre
marik5
Он не вписывался в границы
(продолжение интервью со Светланой Ганнушкиной о Викторе Попкове)

    Л.Е.: И что, так и случилось? Мне она не говорила.

    – Так и случилось. Она пришла из больницы домой, и дверь ей открыл Витя, который был дружен с ее отцом и остановился у них дома.



    А.С.: Если можно, об <Омеге>. Вы сказали, что были помощником магистра...

    – Да. Это было очень смешно... У Вити была такая глобальная идея – создать орден. Новый орден новых взаимоотношений.

    Л.Е.: Типа масонского?

    – Ну, он так не говорил – <масонский>, это был, видимо, орден <попковский>. Из небольших групп, которые бы объединялись. Члены ордена должны были отдать свое имущество. И постепенно все человечество должно было объединиться в этот орден. О, это был такой огромный том, и я это все читала – с чувством удивления и узнавания. Когда я прочла, он спросил, что я по этому поводу думаю.

    Я сказала: Витя, это замечательно, что это придумал такой человек, как вы, потому что это наверняка не осуществится. (Смеется). Ваши качества душевные вам не позволят создать такую тоталитарную структуру. Да еще на всей Земле – не приведи господь!

    На что он мне сказал: <Но вы уже отдали свою зарплату! Что же вы удивляетесь? Вот вы уже, значит, можете считаться членом этого ордена>.

    Л.Е.: Куда вы отдали зарплату?!

    – Ну, на эту <Омегу>-то. Ее же надо было на что-то учреждать. Денег же не было ни на что, даже на то, чтобы там зарегистрировать карточку с фамилией своей в нотариальной конторе.

    А в это время Афанасьев был еще демократ, и деньги, вырученные от коммерческой деятельности РГГУ, раздавались преподавателям, поэтому у меня вдруг зарплата стала довольно высокой. Ненадолго, правда.

    А.С.: Вы работали в РГГУ?

    – Я работала с 1970 года в Историко-архивном институте, из которого был образован РГГУ, и в 1999 году оттуда ушла.

    А.С.: Вы историк?

    – Нет, я преподаватель математики.

    Л.Е.: Вся правозащита – сплошные математики. Альбрехт, Гефтер, Пупко...

    – Да, математики народ активный. Я преподавала математику на факультете информатики, и Афанасьев был у меня четвертый ректор; когда говорят, что я <у Афанасьева> работала, то неизвестно еще, кто у кого.



    ...А с Витей мы познакомились так. Мне позвонил какой-то человек и попросил дать контакты в Азербайджане, потому что я была в 1989 году в Азербайджане одной из первых. Еще никто не знал, что там есть Народный фронт и прочее. Вся информация о карабахском конфликте шла только с армянской стороны.

    Л.Е.: Вы входили в комитет <Карабах>?

    – Нет, я, конечно, не входила в комитет <Карабах>. Потому что я никогда не относилась к <русским друзьям армянского народа>. Наоборот, мне эта позиция была всегда чужда.

    Я стала в 1988 году членом Социологической ассоциации, секции национально-политических отношений, потому что писала дурацкие письма всю жизнь свою – в газеты там и прочим президентам – про антисемитизм, и меня туда позвали как специалиста по антисемитизму. И сразу начались карабахские события. Я тоже, как и все, сочувствовала армянской позиции, как и Галина Старовойтова, которая была сопредседателем этой секции. Приезжали армяне, рассказывали о ситуации.

    Я собиралась съездить в Ереван и тоже посмотреть на борьбу армянского народа. А потом где-то у меня что-то все-таки соскочило – может, как у математика, и я решила, что вообще-то надо бы кому-то и на азербайджанскую сторону съездить. Если гора не идет к Магомету, если азербайджанцы не приезжают и не рассказывают о своей точке зрения... А бытовала такая точка зрения: азербайджанцы хотят перерезать всех армян, все приветствуют погромы в Сумгаите, все приветствуют землетрясение и так далее.

    И я в январе 1989 года между двумя экзаменами взяла и поехала в Баку, а не в Ереван. И оттуда привезла много контактов, точки зрения самые разные. Записала тридцать интервью. Вообще оказалось, что там такая жажда объясниться! Я приехала, сказала (у меня уже внуку было два года): я – сумасшедшая бабушка, никого и ничего не представляю. Тем не менее там все готовы были давать интервью, беседовать со мной. Я вытащила первых азербайджанцев на <Московскую трибуну>.

    И с <Мемориалом> я в это время сошлась, потому что там тоже была такая взвешенная точка зрения, – попозже, где-то в 1990-м. И до сих пор занимаюсь этим конфликтом – освобождением пленных и поиском без вести пропавших с обеих сторон.

    И вот в 1989-м после моей поездки звонит какой-то человек и говорит:

    – Вы мне не дадите в Баку контакты? Я вот сейчас еду в Ереван, потом в Карабах, а оттуда в Баку.

    Я говорю:

    – Как вы оттуда переберетесь в Баку?

    – Ну как: через горы.

    – Но этого нельзя делать, там опасно!

    – Ну подумаешь! – говорит он.

    – А как вы пойдете?

    – Ну как через горы ходят? С рюкзаком.

    Вот так я в первый раз услышала Витю. И поняла, что имею дело с качественно другим существом. Потому что я бы не пошла одна через горы с рюкзаком. Очень мне стало завидно.

    Л.Е.: Он вырос в горном краю.

    – Да, но я не знала, что он в Закаталах вырос и знает, что такое Азербайджан...

    Потом мы встретились и сошлись на отношении к жертвам конфликтов, на том, что для нас граница проходит не вертикально, а горизонтально. Перпендикулярно тому, как ее обычно проводят. Не армяне против азербайджанцев, не русские против чеченцев, не абхазы против грузин, а – те, кто делает политику, кто делает свою карьеру, кто организует новые рабочие места для президентов, и те, кто за это платит своей жизнью.

    Вот, значит, первое, что я поняла: что имею дело с совершенно бесстрашным человеком, который придерживается той же позиции, что и я, и не полагает, что есть такой край, где человеческие существа имеют рога и хвосты.



    Потом, в 1991 году, когда он разошелся с <Мемориалом>... Разошелся по нескольким причинам. Я думаю, мемориальцы, которые в это время работали с Витей, – они лучше расскажут об этом. Но у меня было представление следующее.

    Что не устраивало Витю? Во-первых, он не вписывался ни в какие границы. Он не подчинялся никаким правилам и не знал никакой дисциплины. Не могу сказать, что я с восторгом отношусь к этому качеству. А в <Мемориале> это совершенно неприемлемо.

    Во-вторых, Витя не был из тех людей, кто мог отказаться ВЛИЯТЬ на ситуацию. В это время <Мемориал> занимался в основном мониторингом, а внедрение в ситуацию, какое-то оказание помощи... Ну вот знаете, как у экспериментатора, который не должен пальцы совать в свой эксперимент, он должен со стороны наблюдать за происходящим. Приблизительно такая позиция была в <Мемориале>.

    Витю она, конечно, не устраивала. Он хотел внедряться в ситуацию. Внедрялся иногда неосторожно, кстати говоря. Эту свою смелость, бесстрашие, вот это свое ощущение неуязвимости он как бы переносил на других людей тоже. В этом смысле я побаивалась его. Но для <Мемориала> в первую очередь было неприемлемо то, что он хотел активно влиять на события. Он хотел действовать, а не просто собирать информацию.

    Л.Е.: Примеров конкретных не помните?

    – Ну, если он шел, скажем, в Нювади, то не просто чтобы опросить людей, а голодать в знак протеста против того, что из азербайджанской деревни Нювади на территории Армении выселяют людей. Если власти ведут себя плохо – значит, надо закатиться к этим властям, сказать им, хлопнув кулаком: почему вы так делаете? Обратиться к ним, просто узнать их точку зрения, потом все это записать и выпустить доклад – это очень важно. Но кроме добычи информации Виктор хотел быть еще человеком, влияющим на ситуацию.

    Л.Е.: Может, это и есть правозащита – в отличие от журналистики?

    – Это не журналистика – то, чем занимается <Мемориал>... Все зависит от того, что вы делаете в <горячей точке> и чего вы не делаете. Не всегда вмешательство возможно на месте.

    Ведь можно действовать по-разному. Правозащита – это и выпустить доклад и дать оценку всему этому, разослать его по властным структурам, предать его гласности, потребовать ответа. Это тоже правозащита, это, безусловно, очень важная работа.

    Мне Витина позиция была близка. И для меня работы в <Мемориале> было недостаточно. Поэтому и существует эта организация – <Гражданское содействие>, которая все время именно и занимается конкретной помощью.

    В результате удалось в <Мемориал> тоже внести вот эту струю, эту линию, потому что существует сеть <Миграция и право>, которая помогает беженцам. Это сейчас самая большая программа Правозащитного центра. Мы оказываем юридические консультации и помощь в судах в 50 регионах России.

    А.С.: Простите, с какого года вы в <Мемориале>?

    – С 1990 года – тесные контакты, а когда образовался Правозащитный центр (1992-й, что ли, год), я была уже соучредителем. Программа <Оценка положения беженцев и вынужденных переселенцев> существует с 1994 года: наши доклады о положении беженцев уже стали появляться ежегодно. А сеть <Миграция и право> – с 1996-го.



    ...Витина уверенность в своей неуязвимости передавалась другим. Я тоже почти поверила в это. Хотя и не соглашалась с его рассуждениями такого рода.

    Он совершенно серьезно тут сидел и рассуждал, что он Мишу не научил жить, что если бы Миша правильно жил, он бы под машину не попал. (Старший сын В.А. погиб в 2000 году в автомобильной катастрофе. – Ред.) Неужели можно думать, что есть такая прямая связь, что катастрофа – это наказание?

    А.С.: Непосредственная. Я с полутора лет сына приучал ходить исключительно на зеленый свет и порол его, когда он шел на другой.

    – Я говорю не об этом. Ну хорошо, а когда вам камень на голову падает или на зеленый свет едет машина? Неужели можно представить себе, что мир находится в такой простой, тривиальной логической зависимости от поступков человека? Тогда нам придется признать, что погибшие в Чечне младенцы (или затравленные собаками – пример Достоевского) были в чем-то уже виноваты?

    Да нет. Мир гораздо сложнее.

    Л.Е.: С Мишей – может быть, случайность, но Виктора Алексеевича тоже можно понять: он должен был, конечно, проанализировать всё – мог или не мог повлиять.

    – Ну что? Это просто катастрофа.

    А.С.: Светлана Алексеевна, вам трудно понять рассуждения христианина...

    – Почему мне трудно понять христианина?

    А.С.: А потому!

    – Можно подумать, что я не воспитывалась в этой христианской культуре и что мы все не восприняли ее опосредованно. Ну ладно, не будем об этом говорить. Мы с Витей были очень близки духовно. Я думаю, что во многом я его понимала и он меня понимал.



    А.С.: Итак, <Омега>...

    – Ну, что <Омега>? С <Омегой> было так.

    Был сделан многостраничный документ, который назывался уставом, ничего общего с уставом не имел и, конечно, при первой же перерегистрации перерегистрирован не был, как только появился какой бы то ни было закон. Он просто сдал в качестве устава вот это свое сочинение об образовании <ордена Попкова>. Он спросил, согласна ли я быть учредителем. Я подписала, не посмотрев устав. Только потом увидела, что уже читала, оказывается, это произведение.

    Он собирался уезжать, а кто-то должен быть здесь, когда начнут огромные деньги переводить все вступившие в этот орден, как вы понимаете, миллионеры и миллиардеры, поймут эту идею – и деньги пойдут огромным потоком на наши счета. Мы пошли с ним и оформили его и мою подписи.

    И Витя отправился в Абхазию. А я осталась с первым приказом, который издал магистр <Омеги>. Этим приказом он назначал меня заммагистра.

    Приказ лежал у меня на письменном столе среди всех бумаг. Как-то я пришла домой. Мне открыла мама, у которой вообще были огромные глаза, а тут они вообще стали как тарелки. Она сказала:

    – Что это я видела у тебя на столе? Ты кем-то назначена замминистра!

    Я ее успокоила, что я не замминистра, а заммагистра и что теневого правительственного кабинета мы с Витей не образовывали.

    Еще в уставе было сказано, что мы все должны заниматься милосердной работой: ходить по больницам, дежурить там хотя бы раз в месяц и ухаживать за тяжелобольными. Желательно – за прокаженными, естественно. Но за неимением прокаженных можно ухаживать и за кем-нибудь попроще.

    Я сказала, что этого делать не буду. Что я на своем веку ухаживала за больными людьми, и посторонними в том числе, и когда это нешуточное дело, этому надо посвятить время – я готова была это делать и делала, меня совершенно не беспокоит, что люди даже и во вшах: ну, ухаживание в больнице за тяжелобольным человеком, понятно, со всеми вытекающими последствиями, у меня это брезгливости не вызывает. Но ходить раз в две недели и изображать из себя благодетеля человечества я не буду. Я буду заниматься более осмысленными делами.

    Витя с большим трудом смирился. Он ходил сам раза три-четыре в какую-то больницу и вычесывал вши у какого-то старого бомжа. А когда пошла девочка Вика, то ей стало там плохо, и Витя ее освободил по медицинским показаниям.

    Конечно, эта <милосердная работа>, как она называлась, не привилась. Потому что такие вещи не могут быть от ума и не должны быть игрой. Такое дело нужно делать серьезно.



    А Витя набрал команду и направился в Абхазию. Ездил он не раз, помогал людям, занимался обменом. Что он там делал непосредственно в Абхазии, я вам точно сказать не могу, потому что он пропадал месяцами. Мне звонила Таня, мне звонила жена Александра Гелина, который был там же. Может быть, расскажет Андрей Каменщиков и другие люди, которые работали там в регионе.

    Л.Е.: Станислав Божко что-то написал в <Дружбе народов>.

    – Божко, да. Можно про это много рассказать. Я ни в коем случае не хочу приуменьшать эту деятельность...

    А я вышла из <Омеги> после того, как некий человек по фамилии Гелин вот так же пропадал-пропадал, а потом из региона стала приходить информация, что он сотрудник КГБ и фактически воюет на стороне абхазов. Когда я Витю об этом спросила, он начал его оправдывать, объяснять один его поступок, другой. После этого я сказала, что ухожу из <Омеги>.

    А Гелин просто остался воевать сапером на абхазской стороне уже открыто. Он подорвался на мине, ему оторвало обе ступни. Вот такая была история.

    На какое-то время мы с Витей разошлись. При встречах обменивались приветствиями и одновременно некоторыми ироническими замечаниями.

    А.С.: Это 1991 год?

    – Это было несколько лет – 1991, 1992, 1993-й, весь абхазский конфликт.

    А.С.: Конфликт между грузинами и абхазами начался в 1991-м и закончился в 1993-м.

    – Он разве закончился?.. В 1992-м 14 августа грузины взяли Сухум. А на следующий год их оттуда всех выгнали.

    Л.Е.: Вы говорите <Сухум>, значит, вы тоже абхазам немножко больше сочувствуете?

    – Нет. Я называю и так, и эдак. Я не занималась этим конфликтом совсем. Но не могу не сочувствовать обеим сторонам. Со страшной жестокостью оттуда изгоняли грузин, насколько мне известно...

    Вот так мое участие в <Омеге> завершилось. А дальше нас с Виктором периодически сводила судьба.



    Когда Витя начал голодать осенью 1999 года, он предложил мне тоже начать голодовку. Я сказала, что на серьезную голодовку сейчас не способна. А голодать неделю только полезно для организма, и я не хочу делать из этого никакой акции. И потом, я не думаю, что нам удастся к этому привлечь большое внимание.

    Л.Е.: А те люди, которые подписали воззвание о голодовке, – они в ней участвовали?

    – Ну, наверное. Поскольку Витя просил, чтобы все по три дня поголодали, я на самом деле, если честно сказать, когда Витя начал голодать, три дня есть не могла.

    Л.Е.: А Битов, Попов, Дементьева?..

    – Я вспоминаю, как одна армянская беженка, возмущенная поведением нашего правительства, сказала: <Я голодаю пятый день. Вот сегодня ничего, кроме чаю и бутерброда с колбасой, не ела>. Так что у каждого свое представление о голодании... Не знаю, голодали или нет. Ирина Дементьева, например, – абсолютно честный человек и наверняка голодала по-настоящему. Михаил Рощин голодал 46 дней – на пять дней дольше Вити.


(Окончание следует)

(no subject)
viva Honduras libre
marik5

Светлана ГАННУШКИНА:



Он не вписывался в границы



    Фотография Виктора Алексеевича Попкова – единственное, что украшает стены комитета <Гражданское содействие> после ремонта. Правда, на одной из дверей еще табличка: <Выдача обуви>. Надо сказать, беженцев, нервно толпящихся в коридоре, табличка интересует гораздо больше: мало кто знает, кем был и как погиб этот человек... Да мало кто и вообще понимает, где находится, – беженцы постоянно называют <Гражданское содействие> миграционной службой. Ремонт в подвале <Содействия> делали не от хорошей жизни. Гибель коллеги пришлась на горячее для организации время. После Чрезвычайного съезда <В защиту прав человека> события следовали одно за другим: пожар и ограбление, затем ограбление без пожара со взломом, казалось бы, неприступной огромной железной двери...

    С председателем комитета Светланой Алексеевной ГАННУШКИНОЙ беседуют Андрей Семенов и Людмила Евстифеева. Спрашиваем главным образом, конечно, о Викторе Попкове.








    – Витя пришел в <Гражданское содействие> в конце 1999 года, с начала 2000-го начал работать в штате организации.

    Получилось это таким образом. Я была соучредителем <Омеги>, которую он организовал когда-то. Как я к этому относилась – вопрос второй. Закона не было никакого, было только требование, чтобы общественные организации регистрировались. Как это должно выглядеть – нигде сказано не было, любые уставы регистрировались. Вот мы так зарегистрировали устав <Омеги>, которая скорее предполагалась как некий орден, я не знаю какой, некоторая новая система существования человеческого общества.

    Мне очень хотелось, чтоб какие-то его светлые представления и мысли о том, как людям надо помогать, реализовались. Но его глобальные идеи я разделять не могла.

    Предполагался такой орден, который будет постепенно расширяться и станет всемирной системой организации общества. Витя назывался магистром, я – заммагистра, что было мне очень смешно...

    Простите, после разговора с этими людьми (армянскими беженцами из Баку, подопечными <Гражданского содействия>. – Ред.), которые здесь уже с 1990 года и сейчас вдруг превращаются в никого и ничего, понимаете? – я вся в растрепанном состоянии. Я, правда, им сказала, какой должна быть их позиция в суде и так далее...

    Тем не менее то, что я сейчас делаю, с вами разговаривая, это вот махание руками – было Вите в высшей степени не свойственно. В любые драмы и трагедии, которые разыгрывались у него на глазах и участником которых он оказывался, он умел каким-то образом свою душу погрузить и найти возможность жить дальше, принять жизнь такой, как она есть. Это не значит, что у него была неактивная позиция. Наоборот, она была чрезвычайно активная. Но он пытался разговаривать со всеми, он пытался находить выходы, иногда совершенно невероятные идеи его посещали, тем не менее он действовал, шел, шел и шел. И никогда я от него не слышала каких-то нервных реакций на то, что было вокруг.

    Вот это спокойствие духа, которое передавалось другим людям, по-моему, было его основной чертой. Это могло быть сожаление и, конечно, возмущение, но не бессмысленное трепание собственных нервов и нервов окружающих.

    Ощущение безвыходности, по-моему, его никогда не посещало. Его не посещало отчаяние. Это удивительное, удивительное свойство. Проходя через то, через что проходил он, оставаться оптимистом, оставаться человеком, который улыбался ЛЮБОМУ!..

    Это, может быть, причина, по которой у него не складывались его организации. Причина, по которой он оставался одиночкой. Ведь он был одиночкой, Витя. Он на самом деле никогда не сливался ни с <Мемориалом>... Ну, в <Гражданском содействии> он работал год, и это просто было совпадение интересов и работы. Он в полной мере не был, конечно, членом нашей организации, он работал по своей программе. Просто работа у нас давала ему возможность осуществлять эту свою общую программу жизни, так сказать, и нам давало возможность выполнять наши задачи.

    А с другой стороны... Он то приближал к себе людей, которые совершенно ничего не стоили и с которыми нельзя было работать. То не мог ужиться с людьми, с которыми, может быть, не только можно было ужиться, но и нужно было работать и которые были очень близки ему на самом деле.

    Причина была не в том, что он плох или там мемориальцы плохи. Вот, например, его расхождение с <Мемориалом>. В <Мемориале> существует строгая дисциплина. Я считаю, что это очень правильно. Уезжая в экспедицию, сотрудник <Мемориала> не имеет права не подавать о себе больше определенного времени известий в центр, который здесь следит за экспедицией. И если возникает такая дилемма: либо мы сейчас на попутном автобусе или грузовике уезжаем в очень важное и нужное место и тогда пропадаем на неделю или там на три дня, или мы остаемся, звоним домой, а потом снова ищем эту оказию, – то выбор в <Мемориале> всегда второй. И если люди этого не делают, им устраивают хорошую прочистку и говорят, что в следующую экспедицию не пустят.

    Вот такая система в <Мемориале>. Она нарушается, конечно, но с Витей и говорить об этом нельзя было. Витя бы пошел, поехал вне зависимости от того, что там кто-то его ждет в центре, что его ждет жена или у детей и жены нет средств к существованию, неизвестно вообще, как они там живут, – он все равно сел бы на этот грузовик и поехал туда, где, он считает, ему следует быть.

    Это с одной стороны. А с другой стороны – он умел разговаривать со всеми людьми. Со всеми абсолютно! Он разговаривал с военными, с солдатами, он всем им улыбался и во всех видел людей. Для него не существовало нелюдя. Очень страшная вещь – деление людей на своих и чужих, и это <чужой> приводит к тому, что с человеком можно делать что угодно. Эту позицию очень четко высказал Буданов: он считал, что находится в тылу врага, и не предполагал, что он тут среди граждан России. А поэтому, значит, можно убивать, насиловать, закапывать в землю...

    Но работать, да еще в зонах конфликтов, можно только с близкими людьми. А в <Омеге> вокруг Вити оказались очень страшные даже люди. Меня это заставило уйти из <Омеги>. А иногда – люди, которые совершенно были не в состоянии работать и волоклись, так сказать, за ним как ненужный груз, пока все-таки не хватало сил его сбросить... Вы хотите возразить?

    Л.Е.: Виктор Алексеевич писал о контрактниках, посмотрите.

    – Я, конечно, не все тексты Витины читала... <Слишком мерзки для меня и эти действия, и, каюсь, те, кто их совершает>. Видите, он это вычеркнул.

    Л.Е.: Нет, это редактор вычеркнул. Видимо, иногда человек не выдерживал, а как правило – старался?

    – Я думаю, что он был такой, какой был. Не думаю, чтобы он старался быть таким вот хорошим.

    Старался он, например, не повышать тона, когда я ему возражала. Это я видела: он старается. Потому что с друзьями хочется полного понимания и совпадения. Когда ты видишь, что тебя не понимает друг, то ты начинаешь раздражаться. Вот тут я видела, что Витя начинает сердиться на меня за то, что я не согласна с его позицией. Это он старался.

    Конечно, эти люди, которые совершали преступления, – они ему были мерзки. Но вот я убеждена, что, встретив конкретного совершившего преступление человека, он бы тем не менее нашел возможность общения с ним. Я видела, как он общался с людьми, и никогда не замечала, чтобы он отвернулся с отвращением, махнул рукой и сказал бы человеку: пошел вон из моей жизни, из моих интересов. Такого не было.

    И вот эта черта, как всякое наше достоинство есть продолжение наших недостатков и наоборот, – это вот приводило к тому, что Витя был человеком крайне одиноким. Это его качество отмечено в мемориальском некрологе: мы не можем быть такими, как он... И мы с ним расходились, и он ушел из <Мемориала> раздраженный. Его раздражали нюансы, мемориальское копание в этих нюансах: геноцид или не геноцид, <на грани геноцида>, <фактически является геноцидом>... На самом деле это не имело большого значения, и можно было не ссориться из-за этой формулы, поскольку мы все не можем мириться с тем, что происходит в Чечне. Тем не менее ему хотелось сказать все до конца.

    Л.Е.: Еще насчет терпимости. Вы думаете, что он стал бы общаться с Будановым, с Бараевым?

    – Знаете, думаю, что да. Более того, я не Витя Попков, но если бы я была адвокатом и мне предложили защищать Буданова – я бы взялась за это. Я не считаю, что он не должен по всей строгости закона отвечать за то, что он сделал. Просто я хочу, чтобы на скамье подсудимых с ним сидели все эти Маниловы, Шамановы и прочие подстрекатели и воспитатели Будановых.

    Нельзя не признать, что призыв <мочить> людей где придется служит некоторым смягчающим обстоятельством для Буданова. Он меня поразил дважды, между прочим. Первый раз – когда сказал: я танкист, а не тракторист, нечего меня путать с Трактористом, если уж так разбираться и ставить нас на одну доску, то я хуже, чем он: он хоть родину свою защищал... То есть у человека вдруг возникает же такая мысль! Она же совершенно спонтанно вылезла у него. Я не думаю, что его кто-то научил так сказать.

    И второй раз – когда он сказал: я не думал, что я нахожусь среди российских граждан, я считал, что это враги, что это другая страна, с которой мы воюем, у которой своя армия, свой президент, свой парламент и так далее. Но ведь это значит, что в армии, где его воспитывали, где он с мальчишек, его воспитали так, что к врагам можно и должно таким образом относиться. Это же просто ужасно. Значит, в армии полковнику не объяснено, как обращаются с мирным населением оккупированной территории. Я уж не говорю обо всем остальном. Раз он этот довод приводит в качестве собственного оправдания.

    Я думаю, что Виктор смог бы с ним говорить. Тем более что Буданов – зверь в клетке. А человек, находящийся в клетке, вызывает сочувствие в любом случае традиционно, правда? Традиционно, когда на колени падал убивец в русской деревне, пойманный уже, и говорил: простите, Христа ради, народ честной! – ему подавали хлеб.

    И Витя – он весь, по-моему, из этого был просто соткан.

    С Бараевым – не знаю. Понимаете, вот Буданов для меня – человек, продемонстрировавший, что у него есть шкала добра и зла. К сожалению, у нас к власти приходят люди, у которых в системе измерения вообще нет этой шкалы. У нас, как я понимаю, дважды были у власти люди, у которых была шкала добра-зла. Хорошая, плохая, такая, как у меня, не такая, в одну сторону отклонения, в другую, но у них она была собственная, – это Хрущев и Горбачев, согласитесь. У Бориса Николаевича ее не было, причем не было с первых дней. Меня всегда поражало, как этого не замечают люди, которые делают на него ставку: что это тот самый случай безнравственного человека, которому нужна власть, который понимает, что такое целесообразность, но не знает, что такое добро и зло, что такое ложь и правда. У Горбачева это есть. И оба они, он и Хрущев, были от власти отстранены – тоже характерно.

    Но давайте к Вите вернемся. Мне кажется, что Витя из отклика душевного был сделан. Есть рамки у человека, приоритеты в отношении к людям: вот это главные люди в моей жизни, я обязан о них заботиться; хорошие они, плохие, плохо ли они поступают, хорошо ли – я должен их защищать. Мой ребенок – он, может быть, и напроказил, но я его буду защищать от соседского мальчишки, ругаться с его мамой. У других эти круги много шире. У Вити их не было совсем, у него границ не было. Кого надо сегодня защищать – тот и главный. Для него все люди были как бы под его защитой. Он мог броситься кого-то защищать, оставив семью, – то, в чем его упрекают, и это правда было так. Начинают этому искать объяснения, оправдания, говорят: он дал вам больше, он дал вам такого отца и так далее. Мне не кажется, что нужно искать ему оправдания. Вполне можно признать, что это так было, что вот такой это был человек.

    Л.Е.: Его семья требовала очень много сил. Думаю, что он на семью тратил сил больше, чем любой из нас.

    – Да, конечно. Но это не мешало Вите порой оставлять ее на месяцы и не появляться. Когда он в Абхазии был – они же просто не знали, где он, что с ним происходит. Исчез человек – и всё. На что живет семья?

    Вот почему у меня во время его голодовки в 1999 году был порыв пригласить Витю, уже дважды с ним расставшись: в <Мемориале> один раз, в <Омеге> второй раз, – пригласить его в <Гражданское содействие>. У меня первый порыв был такой: Витя, вы получаете зарплату под честное слово, что будете ее полностью тратить на семью, ни копейки ни на какую общественную деятельность. Реакция: <Моя зарплата, что хочу, то и делаю>. Но слово дал – и тут я ему на сто процентов верила.

    Нет, конечно, семью он любил и любит очень. Достаточно сказать, с какими тонкостями он рассказывал о жизни своих детей. Если об этом заходила речь, Виктор мог бесконечно говорить о своей семье, рассказывать про то, какая у него Танюшка и какие дети, какая Улечка, какой у нее характер, какой музыкальный Тео, чем он занимается, чем увлекается – об этом мы часто говорили. Как Таня рисует, какие ей прислал краски какой-то там человек, который приезжал к нему – и неожиданно прислал ей краски. Это всё была его жизнь, тут говорить даже не приходится... Откуда такие замечательные фотографии?

    Л.Е.: Таня дала, разрешила переснять.

    – Я не видела этих фотографий. Я таким Витю не знала – с черной бородой. Оказывается, он еще и брюнет! Да, Витя, конечно... Какие глаза! Действительно лучистые...

    Л.Е.: У него родословная интересная, Таня рассказала. С одной стороны кубанские казаки, а с другой – латыши.

    – И какая романтическая любовь: когда Тане сказали в больнице, что ей дверь откроет неизвестный ей человек в ее собственном доме и она выйдет за него замуж.


(Это первая треть интервью, продолжение следует)

Гоча и Уча Абуладзе. Песня о Грузии
viva Honduras libre
marik5
https://www.youtube.com/watch?v=yvcZwGE982g

Дело Политковской. Кто её не убивал
shmakov-potemnee
marik5
Статья в идеале для "Комсомольца", но напечатать согласилось только "Свободное слово":
http://somnenie.ucoz.ru/anna/2014/kto-ne-ubival.html