marik5 (marik5) wrote,
marik5
marik5

Светлана ГАННУШКИНА:



Он не вписывался в границы



    Фотография Виктора Алексеевича Попкова – единственное, что украшает стены комитета <Гражданское содействие> после ремонта. Правда, на одной из дверей еще табличка: <Выдача обуви>. Надо сказать, беженцев, нервно толпящихся в коридоре, табличка интересует гораздо больше: мало кто знает, кем был и как погиб этот человек... Да мало кто и вообще понимает, где находится, – беженцы постоянно называют <Гражданское содействие> миграционной службой. Ремонт в подвале <Содействия> делали не от хорошей жизни. Гибель коллеги пришлась на горячее для организации время. После Чрезвычайного съезда <В защиту прав человека> события следовали одно за другим: пожар и ограбление, затем ограбление без пожара со взломом, казалось бы, неприступной огромной железной двери...

    С председателем комитета Светланой Алексеевной ГАННУШКИНОЙ беседуют Андрей Семенов и Людмила Евстифеева. Спрашиваем главным образом, конечно, о Викторе Попкове.








    – Витя пришел в <Гражданское содействие> в конце 1999 года, с начала 2000-го начал работать в штате организации.

    Получилось это таким образом. Я была соучредителем <Омеги>, которую он организовал когда-то. Как я к этому относилась – вопрос второй. Закона не было никакого, было только требование, чтобы общественные организации регистрировались. Как это должно выглядеть – нигде сказано не было, любые уставы регистрировались. Вот мы так зарегистрировали устав <Омеги>, которая скорее предполагалась как некий орден, я не знаю какой, некоторая новая система существования человеческого общества.

    Мне очень хотелось, чтоб какие-то его светлые представления и мысли о том, как людям надо помогать, реализовались. Но его глобальные идеи я разделять не могла.

    Предполагался такой орден, который будет постепенно расширяться и станет всемирной системой организации общества. Витя назывался магистром, я – заммагистра, что было мне очень смешно...

    Простите, после разговора с этими людьми (армянскими беженцами из Баку, подопечными <Гражданского содействия>. – Ред.), которые здесь уже с 1990 года и сейчас вдруг превращаются в никого и ничего, понимаете? – я вся в растрепанном состоянии. Я, правда, им сказала, какой должна быть их позиция в суде и так далее...

    Тем не менее то, что я сейчас делаю, с вами разговаривая, это вот махание руками – было Вите в высшей степени не свойственно. В любые драмы и трагедии, которые разыгрывались у него на глазах и участником которых он оказывался, он умел каким-то образом свою душу погрузить и найти возможность жить дальше, принять жизнь такой, как она есть. Это не значит, что у него была неактивная позиция. Наоборот, она была чрезвычайно активная. Но он пытался разговаривать со всеми, он пытался находить выходы, иногда совершенно невероятные идеи его посещали, тем не менее он действовал, шел, шел и шел. И никогда я от него не слышала каких-то нервных реакций на то, что было вокруг.

    Вот это спокойствие духа, которое передавалось другим людям, по-моему, было его основной чертой. Это могло быть сожаление и, конечно, возмущение, но не бессмысленное трепание собственных нервов и нервов окружающих.

    Ощущение безвыходности, по-моему, его никогда не посещало. Его не посещало отчаяние. Это удивительное, удивительное свойство. Проходя через то, через что проходил он, оставаться оптимистом, оставаться человеком, который улыбался ЛЮБОМУ!..

    Это, может быть, причина, по которой у него не складывались его организации. Причина, по которой он оставался одиночкой. Ведь он был одиночкой, Витя. Он на самом деле никогда не сливался ни с <Мемориалом>... Ну, в <Гражданском содействии> он работал год, и это просто было совпадение интересов и работы. Он в полной мере не был, конечно, членом нашей организации, он работал по своей программе. Просто работа у нас давала ему возможность осуществлять эту свою общую программу жизни, так сказать, и нам давало возможность выполнять наши задачи.

    А с другой стороны... Он то приближал к себе людей, которые совершенно ничего не стоили и с которыми нельзя было работать. То не мог ужиться с людьми, с которыми, может быть, не только можно было ужиться, но и нужно было работать и которые были очень близки ему на самом деле.

    Причина была не в том, что он плох или там мемориальцы плохи. Вот, например, его расхождение с <Мемориалом>. В <Мемориале> существует строгая дисциплина. Я считаю, что это очень правильно. Уезжая в экспедицию, сотрудник <Мемориала> не имеет права не подавать о себе больше определенного времени известий в центр, который здесь следит за экспедицией. И если возникает такая дилемма: либо мы сейчас на попутном автобусе или грузовике уезжаем в очень важное и нужное место и тогда пропадаем на неделю или там на три дня, или мы остаемся, звоним домой, а потом снова ищем эту оказию, – то выбор в <Мемориале> всегда второй. И если люди этого не делают, им устраивают хорошую прочистку и говорят, что в следующую экспедицию не пустят.

    Вот такая система в <Мемориале>. Она нарушается, конечно, но с Витей и говорить об этом нельзя было. Витя бы пошел, поехал вне зависимости от того, что там кто-то его ждет в центре, что его ждет жена или у детей и жены нет средств к существованию, неизвестно вообще, как они там живут, – он все равно сел бы на этот грузовик и поехал туда, где, он считает, ему следует быть.

    Это с одной стороны. А с другой стороны – он умел разговаривать со всеми людьми. Со всеми абсолютно! Он разговаривал с военными, с солдатами, он всем им улыбался и во всех видел людей. Для него не существовало нелюдя. Очень страшная вещь – деление людей на своих и чужих, и это <чужой> приводит к тому, что с человеком можно делать что угодно. Эту позицию очень четко высказал Буданов: он считал, что находится в тылу врага, и не предполагал, что он тут среди граждан России. А поэтому, значит, можно убивать, насиловать, закапывать в землю...

    Но работать, да еще в зонах конфликтов, можно только с близкими людьми. А в <Омеге> вокруг Вити оказались очень страшные даже люди. Меня это заставило уйти из <Омеги>. А иногда – люди, которые совершенно были не в состоянии работать и волоклись, так сказать, за ним как ненужный груз, пока все-таки не хватало сил его сбросить... Вы хотите возразить?

    Л.Е.: Виктор Алексеевич писал о контрактниках, посмотрите.

    – Я, конечно, не все тексты Витины читала... <Слишком мерзки для меня и эти действия, и, каюсь, те, кто их совершает>. Видите, он это вычеркнул.

    Л.Е.: Нет, это редактор вычеркнул. Видимо, иногда человек не выдерживал, а как правило – старался?

    – Я думаю, что он был такой, какой был. Не думаю, чтобы он старался быть таким вот хорошим.

    Старался он, например, не повышать тона, когда я ему возражала. Это я видела: он старается. Потому что с друзьями хочется полного понимания и совпадения. Когда ты видишь, что тебя не понимает друг, то ты начинаешь раздражаться. Вот тут я видела, что Витя начинает сердиться на меня за то, что я не согласна с его позицией. Это он старался.

    Конечно, эти люди, которые совершали преступления, – они ему были мерзки. Но вот я убеждена, что, встретив конкретного совершившего преступление человека, он бы тем не менее нашел возможность общения с ним. Я видела, как он общался с людьми, и никогда не замечала, чтобы он отвернулся с отвращением, махнул рукой и сказал бы человеку: пошел вон из моей жизни, из моих интересов. Такого не было.

    И вот эта черта, как всякое наше достоинство есть продолжение наших недостатков и наоборот, – это вот приводило к тому, что Витя был человеком крайне одиноким. Это его качество отмечено в мемориальском некрологе: мы не можем быть такими, как он... И мы с ним расходились, и он ушел из <Мемориала> раздраженный. Его раздражали нюансы, мемориальское копание в этих нюансах: геноцид или не геноцид, <на грани геноцида>, <фактически является геноцидом>... На самом деле это не имело большого значения, и можно было не ссориться из-за этой формулы, поскольку мы все не можем мириться с тем, что происходит в Чечне. Тем не менее ему хотелось сказать все до конца.

    Л.Е.: Еще насчет терпимости. Вы думаете, что он стал бы общаться с Будановым, с Бараевым?

    – Знаете, думаю, что да. Более того, я не Витя Попков, но если бы я была адвокатом и мне предложили защищать Буданова – я бы взялась за это. Я не считаю, что он не должен по всей строгости закона отвечать за то, что он сделал. Просто я хочу, чтобы на скамье подсудимых с ним сидели все эти Маниловы, Шамановы и прочие подстрекатели и воспитатели Будановых.

    Нельзя не признать, что призыв <мочить> людей где придется служит некоторым смягчающим обстоятельством для Буданова. Он меня поразил дважды, между прочим. Первый раз – когда сказал: я танкист, а не тракторист, нечего меня путать с Трактористом, если уж так разбираться и ставить нас на одну доску, то я хуже, чем он: он хоть родину свою защищал... То есть у человека вдруг возникает же такая мысль! Она же совершенно спонтанно вылезла у него. Я не думаю, что его кто-то научил так сказать.

    И второй раз – когда он сказал: я не думал, что я нахожусь среди российских граждан, я считал, что это враги, что это другая страна, с которой мы воюем, у которой своя армия, свой президент, свой парламент и так далее. Но ведь это значит, что в армии, где его воспитывали, где он с мальчишек, его воспитали так, что к врагам можно и должно таким образом относиться. Это же просто ужасно. Значит, в армии полковнику не объяснено, как обращаются с мирным населением оккупированной территории. Я уж не говорю обо всем остальном. Раз он этот довод приводит в качестве собственного оправдания.

    Я думаю, что Виктор смог бы с ним говорить. Тем более что Буданов – зверь в клетке. А человек, находящийся в клетке, вызывает сочувствие в любом случае традиционно, правда? Традиционно, когда на колени падал убивец в русской деревне, пойманный уже, и говорил: простите, Христа ради, народ честной! – ему подавали хлеб.

    И Витя – он весь, по-моему, из этого был просто соткан.

    С Бараевым – не знаю. Понимаете, вот Буданов для меня – человек, продемонстрировавший, что у него есть шкала добра и зла. К сожалению, у нас к власти приходят люди, у которых в системе измерения вообще нет этой шкалы. У нас, как я понимаю, дважды были у власти люди, у которых была шкала добра-зла. Хорошая, плохая, такая, как у меня, не такая, в одну сторону отклонения, в другую, но у них она была собственная, – это Хрущев и Горбачев, согласитесь. У Бориса Николаевича ее не было, причем не было с первых дней. Меня всегда поражало, как этого не замечают люди, которые делают на него ставку: что это тот самый случай безнравственного человека, которому нужна власть, который понимает, что такое целесообразность, но не знает, что такое добро и зло, что такое ложь и правда. У Горбачева это есть. И оба они, он и Хрущев, были от власти отстранены – тоже характерно.

    Но давайте к Вите вернемся. Мне кажется, что Витя из отклика душевного был сделан. Есть рамки у человека, приоритеты в отношении к людям: вот это главные люди в моей жизни, я обязан о них заботиться; хорошие они, плохие, плохо ли они поступают, хорошо ли – я должен их защищать. Мой ребенок – он, может быть, и напроказил, но я его буду защищать от соседского мальчишки, ругаться с его мамой. У других эти круги много шире. У Вити их не было совсем, у него границ не было. Кого надо сегодня защищать – тот и главный. Для него все люди были как бы под его защитой. Он мог броситься кого-то защищать, оставив семью, – то, в чем его упрекают, и это правда было так. Начинают этому искать объяснения, оправдания, говорят: он дал вам больше, он дал вам такого отца и так далее. Мне не кажется, что нужно искать ему оправдания. Вполне можно признать, что это так было, что вот такой это был человек.

    Л.Е.: Его семья требовала очень много сил. Думаю, что он на семью тратил сил больше, чем любой из нас.

    – Да, конечно. Но это не мешало Вите порой оставлять ее на месяцы и не появляться. Когда он в Абхазии был – они же просто не знали, где он, что с ним происходит. Исчез человек – и всё. На что живет семья?

    Вот почему у меня во время его голодовки в 1999 году был порыв пригласить Витю, уже дважды с ним расставшись: в <Мемориале> один раз, в <Омеге> второй раз, – пригласить его в <Гражданское содействие>. У меня первый порыв был такой: Витя, вы получаете зарплату под честное слово, что будете ее полностью тратить на семью, ни копейки ни на какую общественную деятельность. Реакция: <Моя зарплата, что хочу, то и делаю>. Но слово дал – и тут я ему на сто процентов верила.

    Нет, конечно, семью он любил и любит очень. Достаточно сказать, с какими тонкостями он рассказывал о жизни своих детей. Если об этом заходила речь, Виктор мог бесконечно говорить о своей семье, рассказывать про то, какая у него Танюшка и какие дети, какая Улечка, какой у нее характер, какой музыкальный Тео, чем он занимается, чем увлекается – об этом мы часто говорили. Как Таня рисует, какие ей прислал краски какой-то там человек, который приезжал к нему – и неожиданно прислал ей краски. Это всё была его жизнь, тут говорить даже не приходится... Откуда такие замечательные фотографии?

    Л.Е.: Таня дала, разрешила переснять.

    – Я не видела этих фотографий. Я таким Витю не знала – с черной бородой. Оказывается, он еще и брюнет! Да, Витя, конечно... Какие глаза! Действительно лучистые...

    Л.Е.: У него родословная интересная, Таня рассказала. С одной стороны кубанские казаки, а с другой – латыши.

    – И какая романтическая любовь: когда Тане сказали в больнице, что ей дверь откроет неизвестный ей человек в ее собственном доме и она выйдет за него замуж.


(Это первая треть интервью, продолжение следует)
Subscribe

  • Травля за всё (6)

    Постоянное место для писем и газет. По убыванию приоритетности: море любое, словесность изящная, шпеёны, политика. Заодно вот ссылки на судовой…

  • Травля за всё (5) - устаревшая, сюда не пишите

    Постоянное место для писем и газет. По убыванию приоритетности: море любое, словесность изящная, шпеёны, политика. Заодно вот ссылки на судовой…

  • Травля за всё (3)

    Постоянное место для писем и газет. По убыванию приоритетности: море любое, словесность изящная, шпеёны, политика.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments